Русская печь [Владимир Арсентьевич Ситников] (fb2) читать постранично, страница - 3

голосом пробасил он и ткнул пальцем к выходу.

— Иван Андреевич, у нас этот парень хочет работать, — вступился Андрюха.

— Ничего не знаю, — отрезал мастер Горшков, и я ушел.

Злой, видать, он был. Жалко ему стало, что я посмотрел, как башню на танк надевают. Танков я много перевидал. Они почти каждый день проносились мимо нашего дома. Еще малоопытные были танкисты, посшибали у нас электрические столбы, и мы сидели с самодельными коптилками. А тут мастеру жалко, чтоб я еще на неготовый танк посмотрел.

Андрюха забирался на крышу подремать до вечерней смены прямо в черных, замасленных до хромового блеска штанах и телогрейке. От них пахло машинным маслом, железом. Вот в такой же одежде буду ходить осенью и я. И математик тогда уже не сможет мне навредить. Я ведь тогда стану токарем.

Андрюхе было уже лет семнадцать, а может, и больше, но он дружил со мной. Во-первых, мы родом из одной деревни Коробово и еще с детства играли друг с другом, а во-вторых, он был коротышка, и его тянуло к ребятам.

Из-за своего малого роста Андрюха тайком мучился. Коротышка такой, да еще нос уточкой, лицо круглое. Один раз он уговорил меня сходить вместе с ним к врачу-глазнику. Кто-то ему сказал, что в очках он сразу повзрослеет. Через полуоткрытую дверь я слышал, как врачиха говорила Андрюхе:

— Смотри сюда, мальчик. Какая это буква?

Андрюха сердился, что его и тут назвали мальчиком, и все время путался:

— Это «б»… нет, вроде «з».

— Ну уж «б» никак с «з» нельзя спутать! — с подозрением говорила врачиха.

— Наверное, очки мне надо, — подсказал Андрюха.

Но очков ему не выписали. Зрение признали хорошим.

— А можно простые стекла носить? — просунувшись снова в дверь кабинета, спросил Андрюха.

— Странный ты, мальчик. Зачем они тебе? — ответила та строго.

Андрюха был упрямый. Он купил себе очки на барахолке, но они не принесли ему облегчения. В очках он был похож на японца, и все, будто сговорившись, стали называть его то «самураем», то «фудзиямой». Пришлось очки надевать только на работе, чтоб стружка не угодила в глаза.

Однажды мы за него сильно испугались: два дня и две ночи не было его дома. Мы с дедушкой уже думали, что случилось несчастье, и хотели идти на завод, но он явился сам. Пришел усталый, бледный и, даже не поев, свалился на кровать и заснул.

А часа через три он поднялся и позвал меня с собой. Около завода на железнодорожных путях стоял состав с новенькими танками, а перед ним видимо-невидимо людей с флагами и лозунгами. Оказывается, провожали на фронт танковую колонну, которая была построена на деньги наших горожан, и Андрюха делал эти танки.

Играл духовой оркестр, люди говорили речи с трибуны, оборудованной прямо на платформе. А мой Андрюха стоял у знамени в единственной новой рубахе. И был он строгий, не похожий на себя. Настоящий токарь! К знамени ведь какого-нибудь замухрышку не поставят.

В ту весну, лежа на крыше, мы мечтали съездить в наше Коробово, к Андрюхиной сестре Ефросинье. Там наверняка молока хоть залейся. А потом, того гляди, луговой лук и кисленка появятся. Но Андрюху даже на два дня не отпускали с завода. И потом сколько раз он ночевал в цехе, потому что срочно обтачивал на своем «дипике» детали для танков. Мы надеялись, что, когда совсем подсохнет, Андрюху все-таки отпустят навестить сестру. И тогда…

Кроме крыши, было у нас еще одно любимое место. Это госпиталь.

Там один «больной», как тогда называли раненых, еще с зимы ко мне привязался. Ходили мы с ребятами и девчонками из нашего класса выступать в палату к тяжелым больным. Читали стихи, пели, даже кто-то плясал. В общем, показывали кто что умел. И вот этот лысый дядька с загипсованной ногой с меня глаз не сводил. Все к нему обращались с почтением, звали Сергеем Антонычем. Видимо, очень умным был.

И вот этот Сергей Антоныч признался мне, что я очень похож на его сына. Такой же, мол, светленький, сероглазый у него сын. Только теперь он где-то на оккупированной территории. Жив ли, он сам не знает и очень волнуется.

Сергей Антоныч подарил мне командирскую линейку и записную книжку, пригласил, чтоб чаще мы заходили. Ему, мол, будет веселее.

Весной мы с Андрюхой и другими ребятами бегали на пустырь за госпиталь. Сергей Антоныч приходил на костылях. Он расспрашивал меня обо всем. Я замечал, как его впалые глаза следят за мной. Мне от этого было как-то не по себе. Он же чужой дядька, а все мной интересуется. Но я его жалел. Пусть смотрит. Может, ему от этого легче.

Раненые не только расспрашивали нас, но и сами много рассказывали, спорили между собой о том, как надо ударить по фашистам, чтоб их разбить одним ударом. По поручению раненых мы мигом летали на рынок, покупали разную зелень, табак.

На пустыре было видимо-невидимо цветов мать-и-мачехи, желтых звездочек на толстых чешуйчатых ножках. Раненые помоложе дарили эти цветы медсестрам.

— Ох, желтые — измена, измена, — принимая букетики, кокетничали те.

Люди постарше, видимо, тосковали по работе. В --">

Пожертвовать